Обмен учебными материалами


Михаил Булгаков. Белая гвардия 1 страница



Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской

Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями.

Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение

темное небо смешалось с снежным морем. Все

исчезло.

- Ну, барин, - закричал ямщик, - беда: буран!

"Капитанская дочка"

И судимы были мертвые по написанному в книгах

сообразно с делами своими...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же

революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно

высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и

красный, дрожащий Марс.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины

не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О,

елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где

же ты?

Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем

Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей

Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину

в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому

Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на

Взвозе.

Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо

залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения

спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый

лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на

ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих

детей.

Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка,

оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног

старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные

по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он

возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где

возносился печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такая обида?

Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались,

когда наступило облегчение?

Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам

Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и

только к лучшему.

Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь

громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже

лежал отец. И маму закопали. Эх... эх...

Много лет до смерти, в доме N_13 по Алексеевскому спуску, изразцовая

печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и

совсем крошечного Николку. Как часто читался у пышущей жаром изразцовой

площади "Саардамский Плотник", часы играли гавот, и всегда в конце декабря

пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ

бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в

столовой черные стенные башенным боем. Покупал их отец давно, когда

женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли,

время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы

остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что, если

бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер

родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью,

совершенно бессмертны, бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский

изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.

Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с

блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на

руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового

Загрузка...

озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном

поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая

лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими

таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой,

золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, - все семь пыльных и полных

комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время

оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей,

молвила:

- Дружно... живите.

Но как жить? Как же жить?

Алексею Васильевичу Турбину, старшему - молодому врачу - двадцать

восемь лет. Елене - двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу -

тридцать один, а Николке - семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз

перебило на самом рассвете. Давно уже начало мести с севера, и метет, и

метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старший Турбин в

родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну,

думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в

шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все

страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо

погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли. Восемнадцатый год летит

к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет

огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи. Мать сказала

детям:

- Живите.

А им придется мучиться и умирать.

Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к

отцу Александру, сказал:

- Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще

такое тяжелое время... Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим

жизнь, и вот...

Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль.

Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас

же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний,

таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.

- Что сделаешь, что сделаешь, - конфузливо забормотал священник. (Он

всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) - Воля божья.

- Может, кончится все это когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? -

неизвестно у кого спросил Турбин.

Священник шевельнулся в кресле.

- Тяжкое, тяжкое время, что говорить, - пробормотал он, - но унывать-то

не следует...

Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски,

на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой

цветной закладкой.

- Уныния допускать нельзя, - конфузливо, но как-то очень убедительно

проговорил он. - Большой грех - уныние... Хотя кажется мне, что испытания

будут еще. Как же, как же, большие испытания, - он говорил все увереннее.

- Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности,

конечно, больше все богословские...

Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу,

и прочитал:

- "Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась

кровь".

Итак, был белый, мохнатый декабрь. Он стремительно подходил к половине.

Уже отсвет рождества чувствовался на снежных улицах. Восемнадцатому году

скоро конец.

Над двухэтажным домом N_13, постройки изумительной (на улицу квартира

Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик - в

первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях

стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе - и

стала гигантская сахарная голова. Дом накрыло шапкой белого генерала, и в

нижнем этаже (на улицу - первый, во двор под верандой Турбиных -

подвальный) засветился слабенькими желтенькими огнями инженер и трус,

буржуй и несимпатичный, Василий Иванович Лисович, а в верхнем - сильно и

весело загорелись турбинские окна.

В сумерки Алексей и Николка пошли за дровами в сарай.

- Эх, эх, а дров до черта мало. Опять сегодня вытащили, смотри.

Из Николкиного электрического фонарика ударил голубой конус, а в нем

видно, что обшивка со стены явно содрана и снаружи наскоро прибита.

- Вот бы подстрелить чертей! Ей-богу. Знаешь что: сядем на эту ночь в

караул? Я знаю - это сапожники из одиннадцатого номера. И ведь какие

негодяи! Дров у них больше, чем у нас.

- А ну их... Идем. Бери.

Ржавый замок запел, осыпался на братьев пласт, поволокли дрова. К

девяти часам вечера к изразцам Саардама нельзя было притронуться.

Замечательная печь на своей ослепительной поверхности несла следующие

исторические записи и рисунки, сделанные в разное время восемнадцатого

года рукою Николки тушью и полные самого глубокого смысла и значения:

"Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку, - не верь.

Союзники - сволочи.

Он сочувствует большевикам."

Рисунок: рожа Момуса.

Подпись:

"Улан Леонид Юрьевич".

"Слухи грозные, ужасные,

Наступают банды красные!"

Рисунок красками: голова с отвисшими усами, в папахе с синим хвостом.

Подпись:

"Бей Петлюру!"

Руками Елены и нежных и старинных турбинских друзей детства -

Мышлаевского, Карася, Шервинского - красками, тушью, чернилами, вишневым

соком записано:

"Елена Васильевна любит нас сильно,

Кому - на, а кому - не."

"Леночка, я взял билет на Аиду.

Бельэтаж N 8, правая сторона."

"1918 года, мая 12 дня я влюбился."

"Вы толстый и некрасивый."

"После таких слов я застрелюсь."

(Нарисован весьма похожий браунинг.)

"Да здравствует Россия!

Да здравствует самодержавие!"

"Июнь. Баркаролла."

"Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина."

Печатными буквами, рукою Николки:

"Я таки приказываю посторонних вещей на печке не писать под угрозой

расстрела всякого товарища с лишением прав. Комиссар Подольского райкома.

Дамский, мужской и женский портной Абрам Пружинер,

1918 года, 30-го января."

Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцать лет

назад: тонк-танк. Старший Турбин, бритый, светловолосый, постаревший и

мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, в синих

рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе - в кресле с ногами. У ног

его на скамеечке Николка с вихром, вытянув ноги почти до буфета, -

столовая маленькая. Ноги в сапогах с пряжками. Николкина подруга, гитара,

нежно и глухо: трень... Неопределенно трень... потому что пока что, видите

ли, ничего еще толком не известно. Тревожно в Городе, туманно, плохо...

На плечах у Николки унтер-офицерские погоны с белыми нашивками, а на

левом рукаве остроуглый трехцветный шеврон. (Дружина первая, пехотная,

третий ее отдел. Формируется четвертый день, ввиду начинающихся событий.)

Но, несмотря на все эти события, в столовой, в сущности говоря,

прекрасно. Жарко, уютно, кремовые шторы задернуты. И жар согревает

братьев, рождает истому.

Старший бросает книгу, тянется.

- А ну-ка, сыграй "Съемки"...

Трень-та-там... Трень-та-там...

Сапоги фасонные,

Бескозырки тонные,

То юнкера-инженеры идут!

Старший начинает подпевать. Глаза мрачны, но в них зажигается огонек, в

жилах - жар. Но тихонько, господа, тихонько, тихонечко.

Здравствуйте, дачники,

Здравствуйте, дачницы...

Гитара идет маршем, со струн сыплет рота, инженеры идут - ать, ать!

Николкины глаза вспоминают:

Училище. Облупленные александровские колонны, пушки. Ползут юнкера на

животиках от окна к окну, отстреливаются. Пулеметы в окнах.

Туча солдат осадила училище, ну, форменная туча. Что поделаешь.

Испугался генерал Богородицкий и сдался, сдался с юнкерами. Па-а-зор...

Здравствуйте, дачницы,

Здравствуйте, дачники,

Съемки у нас уж давно начались.

Туманятся Николкины глаза.

Столбы зноя над червонными украинскими полями. В пыли идут пылью

пудренные юнкерские роты. Было, было все это и вот не стало. Позор.

Чепуха.

Елена раздвинула портьеру, и в черном просвете показалась ее рыжеватая

голова. Братьям послала взгляд мягкий, а на часы очень и очень тревожный.

Оно и понятно. Где же, в самом деле, Тальберг? Волнуется сестра.

Хотела, чтобы это скрыть, подпеть братьям, но вдруг остановилась и

подняла палец.

- Погодите. Слышите?

Оборвала рота шаг на всех семи струнах: сто-ой! Все трое прислушались и

убедились - пушки. Тяжело, далеко и глухо. Вот еще раз: бу-у... Николка

положил гитару и быстро встал, за ним, кряхтя, поднялся Алексей.

В гостиной - приемной совершенно темно. Николка наткнулся на стул. В

окнах настоящая опера "Ночь под рождество" - снег и огонечки. Дрожат и

мерцают. Николка прильнул к окошку. Из глаз исчез зной и училище, в глазах

- напряженнейший слух. Где? Пожал унтер-офицерскими плечами.

- Черт его знает. Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют.

Странно, не может быть так близко.

Алексей во тьме, а Елена ближе к окошку, и видно, что глаза ее

черно-испуганны. Что же значит, что Тальберга до сих пор нет? Старший

чувствует ее волнение и поэтому не говорит ни слова, хоть сказать ему и

очень хочется. В Святошине. Сомнений в этом никаких быть не может.

Стреляют в двенадцати верстах от города, не дальше. Что за штука?

Николка взялся за шпингалет, другой рукой прижал стекло, будто хочет

выдавить его и вылезть, и нос расплющил.

- Хочется мне туда поехать. Узнать, в чем дело...

- Ну да, тебя там не хватало...

Елена говорит в тревоге. Вот несчастье. Муж должен был вернуться самое

позднее, слышите ли, - самое позднее, сегодня в три часа дня, а сейчас уже

десять.

В молчании вернулись в столовую. Гитара мрачно молчит. Николка из кухни

тащит самовар, и тот поет зловеще и плюется. На столе чашки с нежными

цветами снаружи и золотые внутри, особенные, в виде фигурных колоннок. При

матери, Анне Владимировне, это был праздничный сервиз в семействе, а

теперь у детей пошел на каждый день. Скатерть, несмотря на пушки и на все

это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна. Это от Елены, которая

не может иначе, это от Анюты, выросшей в доме Турбиных. Полы лоснятся, и в

декабре, теперь, на столе, в матовой, колонной, вазе голубые гортензии и

две мрачных и знойных розы, утверждающие красоту и прочность жизни,

несмотря на то, что на подступах к Городу - коварный враг, который,

пожалуй, может разбить снежный, прекрасный Город и осколки покоя

растоптать каблуками. Цветы. Цветы - приношение верного Елениного

поклонника, гвардии поручика Леонида Юрьевича Шервинского, друга

продавщицы в конфетной знаменитой "Маркизе", друга продавщицы в уютном

цветочном магазине "Ниццкая флора". Под тенью гортензий тарелочка с синими

узорами, несколько ломтиков колбасы, масло в прозрачной масленке, в

сухарнице пила-фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можно было бы

закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства... Эх...

эх...

На чайнике верхом едет гарусный пестрый петух, и в блестящем боку

самовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкины в

нем, как у Момуса.

В глазах Елены тоска, и пряди, подернутые рыжеватым огнем, уныло

обвисли.

Застрял где-то Тальберг со своим денежным гетманским поездом и погубил

вечер. Черт его знает, уж не случилось ли, чего доброго, что-нибудь с

ним?.. Братья вяло жуют бутерброды. Перед Еленою остывающая чашка и

"Господин из Сан-Франциско". Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова:

...мрак, океан, вьюгу.

Не читает Елена.

Николка, наконец, не выдерживает:

- Желал бы я знать, почему так близко стреляют? Ведь не может же

быть...

Сам себя прервал и исказился при движении в самоваре. Пауза. Стрелка

переползает десятую минуту и - тонк-танк - идет к четверти одиннадцатого.

- Потому стреляют, что немцы - мерзавцы, - неожиданно бурчит старший.

Елена поднимает голову на часы и спрашивает:

- Неужели, неужели они оставят нас на произвол судьбы? - Голос ее

тосклив.

Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.

- Ничего не известно, - говорит Николка и обкусывает ломтик.

- Это я так сказал, гм... предположительно. Слухи.

- Нет, не слухи, - упрямо отвечает Елена, - это не слух, а верно;

сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из-под Бородянки вернули два

немецких полка.

- Чепуха.

- Подумай сама, - начинает старший, - мыслимое ли дело, чтобы немцы

подпустили этого прохвоста близко к городу? Подумай, а? Я лично решительно

не представляю, как они с ним уживутся хотя бы одну минуту. Полнейший

абсурд. Немцы и Петлюра. Сами же они его называют не иначе, как бандит.

Смешно.

- Ах, что ты говоришь. Знаю я теперь немцев. Сама уже видела нескольких

с красными бантами. И унтер-офицер пьяный с бабой какой-то. И баба пьяная.

- Ну мало ли что? Отдельные случаи разложения могут быть даже и в

германской армии.

- Так, по-вашему, Петлюра не войдет?

- Гм... По-моему, этого не может быть.

- Апсольман. Налей мне, пожалуйста, еще одну чашечку чаю. Ты не

волнуйся. Соблюдай, как говорится, спокойствие.

- Но, боже, где же Сергей? Я уверена, что на их поезд напали и...

- И что? Ну, что выдумываешь зря? Ведь эта линия совершенно свободна.

- Почему же его нет?

- Господи, боже мой! Знаешь же сама, какая езда. На каждой станции

стояли, наверное, по четыре часа.

- Революционная езда. Час едешь - два стоишь.

Елена, тяжело вздохнув, поглядела на часы, помолчала, потом заговорила

опять:

- Господи, господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было бы

отлично. Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашего Петлюру,

как муху. Нет, я вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру. И почему

же нет хваленых союзников? У-у, негодяи. Обещали, обещали...

Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запел, и угольки, подернутые

седым пеплом, вывалились на поднос. Братья невольно посмотрели на печку.

Ответ - вот он. Пожалуйста:

"Союзники - сволочи."

Стрелка остановилась на четверти, часы солидно хрипнули и пробили -

раз, и тотчас же часам ответил заливистый, тонкий звон под потолком в

передней.

- Слава богу, вот и Сергей, - радостно сказал старший.

- Это Тальберг, - подтвердил Николка и побежал отворять.

Елена порозовела, встала.

Но это оказался вовсе не Тальберг. Три двери прогремели, и глухо на

лестнице прозвучал Николкин удивленный голос. Голос в ответ. За голосами

по лестнице стали переваливаться кованые сапоги и приклад. Дверь в

переднюю впустила холод, и перед Алексеем и Еленой очутилась высокая,

широкоплечая фигура в шинели до пят и в защитных погонах с тремя

поручичьими звездами химическим карандашом. Башлык заиндевел, а тяжелая

винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.

- Здравствуйте, - пропела фигура хриплым тенором и закоченевшими

пальцами ухватилась за башлык.

- Витя!

Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, за капюшоном блин

офицерской фуражки с потемневшей кокардой, и оказалась над громадными

плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского. Голова эта была

очень красива, странной и печальной и привлекательной красотой давней,

настоящей породы и вырождения. Красота в разных по цвету, смелых глазах, в

длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особых

примет. Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородок косовато

срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая

фантазия откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький и

неправильный женский подбородок.

- Откуда ты?

- Откуда?

- Осторожнее, - слабо ответил Мышлаевский, - не разбей. Там бутылка

водки.

Николка бережно повесил тяжелую шинель, из кармана которой выглядывало

горлышко в обрывке газеты. Затем повесил тяжелый маузер в деревянной

кобуре, покачнув стойку с оленьими рогами. Тогда лишь Мышлаевский

повернулся к Елене, руку поцеловал и сказал:

- Из-под Красного Трактира. Позволь, Лена, ночевать. Не дойду домой.

- Ах, боже мой, конечно.

Мышлаевский вдруг застонал, пытался подуть на пальцы, но губы его не

слушались. Белые брови и поседевшая инеем бархатка подстриженных усов

начали таять, лицо намокло. Турбин-старший расстегнул френч, прошелся по

шву, вытягивая грязную рубашку.

- Ну, конечно... Полно. Кишат.

- Вот что, - испуганная Елена засуетилась, забыла Тальберга на минуту,

- Николка, там в кухне дрова. Беги зажигай колонку. Эх, горе-то, что Анюту

я отпустила. Алексей, снимай с него френч, живо.

В столовой у изразцов Мышлаевский, дав волю стонам, повалился на стул.

Елена забегала и загремела ключами. Турбин и Николка, став на колени,

стягивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах.

- Легче... Ох, легче...

Размотались мерзкие пятнистые портянки. Под ними лиловые шелковые

носки. Френч Николка тотчас отправил на холодную веранду - пусть дохнут

вши. Мышлаевский, в грязнейшей батистовой сорочке, перекрещенной черными

подтяжками, в синих бриджах со штрипками, стал тонкий и черный, больной и

жалкий. Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам.

Слух... грозн...

наст... банд...

Влюбился... мая...

- Что же это за подлецы! - закричал Турбин. - Неужели же они не могли

дать вам валенки и полушубки?

- Ва... аленки, - плача, передразнил Мышлаевский, - вален...

Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль. Услыхав, что Еленины

шаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:

- Кабак!

Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал:

- Снимите, снимите, снимите...

Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винного

стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.

- Неужели же отрезать придется? Господи... - Он горько закачался в

кресле.

- Ну, что ты, погоди. Ничего... Так. Приморозил большой. Так...

отойдет. И этот отойдет.

Николка присел на корточки и стал натягивать чистые черные носки, а

деревянные, негнущиеся руки Мышлаевского полезли в рукава купального

мохнатого халата. На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистом

белье, в халате, смягчился и ожил помороженный поручик Мышлаевский.

Грозные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику.

Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первого

класса, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель и

кончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными

словами.

Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами согревающийся поручик, и

время от времени вскрикивали: "Ну-ну".

- Гетман, а? Твою мать! - рычал Мышлаевский. - Кавалергард? Во дворце?

А? А нас погнали, в чем были. А? Сутки на морозе в снегу... Господи! Ведь

думал - пропадем все... К матери! На сто саженей офицер от офицера - это

цепь называется? Как кур чуть не зарезали!

- Постой, - ошалевая от брани, спрашивал Турбин, - ты скажи, кто там

под Трактиром?

- Ат! - Мышлаевский махнул рукой. - Ничего не поймешь! Ты знаешь,

сколько нас было под Трактиром? Сорок человек. Приезжает эта лахудра -

полковник Щеткин и говорит (тут Мышлаевский перекосил лицо, стараясь

изобразить ненавистного ему полковника Щеткина, и заговорил противным,

тонким и сюсюкающим голосом): "Господа офицеры, вся надежда Города на вас.

Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских, в случае появления

неприятеля - переходите в наступление, с нами бог! Через шесть часов дам

смену. Но патроны прошу беречь..." (Мышлаевский заговорил своим

обыкновенным голосом) - и смылся на машине со своим адъютантом. И темно,

как в ж...! Мороз. Иголками берет.

- Да кто же там, господи! Ведь не может же Петлюра под Трактиром быть?

- А черт их знает! Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли. Стали это мы

в полночь, ждем смены... Ни рук, ни ног. Нету смены. Костров, понятное

дело, разжечь не можем, деревня в двух верстах. Трактир - верста. Ночью

чудится: поле шевелится. Кажется - ползут... Ну, думаю, что будем

делать?.. Что? Вскинешь винтовку, думаешь - стрелять или не стрелять?

Искушение. Стояли, как волки выли. Крикнешь, - в цепи где-то отзовется.

Наконец, зарылся в снег, нарыл себе прикладом гроб, сел и стараюсь не

заснуть: заснешь - каюк. И под утро не вытерпел, чувствую - начинаю

дремать. Знаешь, что спасло? Пулеметы. На рассвете, слышу, верстах в трех

поехало! И ведь, представь, вставать не хочется. Ну, а тут пушка забухала.

Поднялся, словно на ногах по пуду, и думаю: "Поздравляю, Петлюра

пожаловал". Стянули маленько цепь, перекликаемся. Решили так: в случае

чего, собьемся в кучу, отстреливаться будем и отходить на город. Перебьют

- перебьют. Хоть вместе, по крайней мере. И, вообрази, - стихло. Утром

начали по три человека в Трактир бегать греться. Знаешь, когда смена

пришла? Сегодня в два часа дня. Из первой дружины человек двести юнкеров.

И, можешь себе представить, прекрасно одеты - в папахах, в валенках и с

пулеметной командой. Привел их полковник Най-Турс.

- А! Наш, наш! - вскричал Николка.

- Погоди-ка, он не белградский гусар? - спросил Турбин.

- Да, да, гусар... Понимаешь, глянула они на нас и ужаснулись: "Мы

думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?"

Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась

банда, человек в тысячу, и повела наступление. Счастье, что они не знали,

что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в

Город могла сделать визит. Счастье, что у тех была связишка с

Постом-Волынским, - дали знать, и оттуда их какая-то батарея обкатила

шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца

и расточились куда-то к чертям.

- Но кто также? Неужели же Петлюра? Не может этого быть.

- А, черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички-богоносцы

Достоевские!.. у-у... вашу мать!

- Господи боже мой!

- Да-с, - хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, - сменились мы, слава

те, господи. Считаем: тридцать восемь человек. Поздравьте: двое замерзли.

К свиньям. А двух подобрали, ноги будут резать...

- Как! Насмерть?

- А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А в Попелюхе, это под

Трактиром, еще красивее вышло. Поперли мы туда с подпоручиком Красиным

сани взять, везти помороженных. Деревушка словно вымерла, - ни одной души.

Смотрим, наконец, ползет какой-то дед в тулупе, с клюкой. Вообрази, -

глянул на нас и обрадовался. Я уж тут сразу почувствовал недоброе. Что

такое, думаю? Чего этот богоносный хрен возликовал: "Хлопчики...

хлопчики..." Говорю ему таким сдобным голоском: "Здорово, дид. Давай


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная